Анна Сохрина: цапля на одной ноге

16 Июль, Четверг, 2009 | 16:04

Анна Сохрина

Обычно, когда мы представляем друзьям или незнакомцам какого-то человека, мы даем о нем краткую справку. Например, «Ольга, программист, живет в Москве, имеет 2 детей». Или «Павел, русский поэт, член Союза Писателей». Любые попытки подобным образом познакомить вас с Анной Сохриной приводят в тупик. Судите сами. Русская писательница, живущая в Германии, получившая американскую премию за рассказ о еврейских эмигрантах… Уже запутались? Тогда по порядку.

Анна Сохрина начала писать прозу еще здесь, в Петербурге. В 18 лет ее юмористический рассказ напечатали в питерском журнале «Аврора». Потом была встреча с Викторией Токаревой, хвалившей ранние произведения Сохриной и даже написавшей предисловие к двум ее рассказам. А уже много позже - после переезда в Германию в 1994 году - и американская премия за «лучший рассказ на еврейскую тему» («Дорога на Мертвое море»), и предисловие к последней книге, написанное «корифейкой» современной литературы Диной Рубиной. Всё это, однако, хоть и заставило имя Сохриной звучать в Европе, не принесло Анне известности на Родине. То ли потому что выпячиваться и заниматься самопиаром Анна не привыкла, то ли потому что обилие «своих», еврейских писателей в России не оставляет необходимости «искать таланты» за рубежом.

Никакого выпячивания нет не только в продвижении Анной своих произведений, но и внутри них. Коротенькие рассказы – зарисовки эмигрантского быта – не несут ровно никакого пафоса, ничего не доказывают, ни о чем не вопиют; просто изображают миниатюры из жизни еврейских семей, которым приходится строить свои дома на чужой и исторически враждебной немецкой земле, или наблюдать за теми, кому повезло оказаться в жарком Израиле. В сущности, эти тексты очень напоминают записки путешественника: их автор наблюдает за всем, что происходит вокруг, словно из окна туристического автобуса или из комнаты, снятой на время турне у местных аборигенов. И дело здесь не в отделенности рассказчика от описываемых мест и людей – в том, что Анна видит мир своих произведений изнутри, сомнений не возникает ни на минуту. Дело именно в репортажности повествования, чуть ли не журналистской (недаром Анна закончила журфак). «Я тут был и есть, я все это на себе испытал и теперь рассказываю вам, мои читатели, как здесь устроена жизнь», - словно говорит автор, выписывая портреты своих героев с нежностью и любовью, но не пуская читателя ни в их (героев), ни в свои сокровенные мысли. В рассказе «Обрезание», например, читателю и дают послушать семейные споры о том, стоит ли в семнадцать лет ложится под скальпель, и показывают больничные коридоры, по которым бегает мама обрезанного парня, от волнения не в силах объясняться по-немецки со встречными людьми. Однако никаких внутренних метаний героев читателю не открывают, о чем они думают и почему совершают свои поступки, не подсказывают. Впрочем, возможно, только потому, что внешние обстоятельства и реплики, брошенные вслух, столь прозрачны, что никаких объяснений и не требуется.

Предельно разговорный, устный язык, которым написаны рассказы, еще больше сокращает дистанцию с читателем. «Слушай, сегодня концерт Окуджавы в Иерусалиме, так я закажу билеты?» - спрашивает героиня рассказа «Дорога на Мертвое море». Ненавязчивый, несложный синтаксис дает возможность быстро воспринимать говоримое и так же быстро отзываться на него. «Ну вырвало ребеночка, ничего… Через полчаса опять можно покормить», - говорит немилая свекровь невестке в рассказе «О пользе вкусной и здоровой пищи». Говорит так по-домашнему, что читателю кажется, будто семейную историю рассказывают лично ему, за мытьем посуды или очередной чашкой чая. Обязательно вслух. Благодаря появлению этой камерности, легкость и разговорность, которая используется порой на грани допустимого, ничуть не мешает и не раздражает читателя, и не снижает уровня текста.

Постоянный доступный юмор, большое количество диалогов, простота языка – все это, с одной стороны, сбивает вес произведений. С другой стороны, когда с такой же легкостью, с теми же шуточками говорится о серьезных проблемах героев, сердце у читателя екает охотнее, чем при чтении пространных рассуждений, и пронзают эти серьезные мысли, высказанные с помощью обычных, частотных слов и прибауток, гораздо глубже. «Но не будем о грустном, - говорит рассказчик в «Монологе старого еврея». - Не только же в деньгах счастье! У нас есть свои радости. В конце концов, на наших балконах стоят сателлитные тарелки и мы смотрим программы на родном языке. Поэтому нам всегда есть о чем поговорить. Что там в очередной раз сделал Путин и почему у стариков отняли льготы». Пронзительная простота.

А между тем, тема, которую поднимает Сохрина во всех своих произведениях, вовсе не так проста и радужна. Анна пишет о том, как еврей может жить с народом, который угнетал его предков. (Здесь надо оговориться и вспомнить, что прадеда и прабабку Анны, ныне жительницы Берлина, немцы заживо закопали в землю в 1945 году) «Вэй из мир! – восклицает герой «Дорогих моих стариков». - Кто бы мне, старому еврею, пять лет назад сказал: «Зяма, ты едешь жить в Германию. В лицо бы плюнул…»» Понятный стыд и неловкость героев за то, что они оказались на этой земле и получают пособие от государства, когда-то истреблявшего людей их нации и веры, присутствует постоянно. В рассказе «Дорога на Мертвое море» он особенно усиливается: героиня оказывается на Святой Земле, рядом с людьми, сумевшими перебраться сюда из России. Она, истинная еврейка, забывающая традиции предков и живущая в Германии, встречает подругу, в которой еще 10 лет назад не было ничего еврейского, кроме мужа, и видит, насколько они поменялись местами. «Как причудливо и необратимо по¬вернула нас жизнь, - говорит она, - если белокурые машины дети поют на иврите, а мое классически семитское дитя - на немецком, и что будет с нами всеми по прошествии еще нескольких десятков лет?»

Рассказчица не только отходит от традиций сама, но и удивляется тому неподдельному рвению, с которым соблюдают их люди ее окружения. Болезненный интерес к национальным обычаям настораживает ее. В самом деле, каким хрупким и хворым должно быть национальное самосознание 17-летнего молодого человека, если, для того чтобы «быть полноценным евреем», он непременно должен сделать обрезание? Иначе, даже имея абсолютно еврейские корни, он не станет ощущать себя чистым семитом. Кажется, в здоровой ситуации человек должен чувствовать себя представителем нации просто по определению, как чувствует себя еврейкой Сохрина. Но ее герои, сегодняшние эмигранты, достигают такого осознания только благодаря соблюдению традиций. В этом можно усматривать признак нездоровья, расшатанности национального самосознания.

Ответ же на главный вопрос о том, как еврей может жить в германии, дает герой «Монолога старого еврея»: «Вот мы с Яшенькой недавно в зоосад ходили и там в вольере стояли цапли на одной ноге. Так у меня даже сердце защемило — вот он, думаю, образ еврейского эмигранта в Германии — поселились в сытом зоопарке и стоим на одной ноге. Вторую, как говорит мой сосед Зяма, бывший профессор марксизма-ленинизма, история не дает поставить»

Ирина Бурмистрова